«Единая Европа оказалась мифом». Глава V-A-C Тереза Мавика о том, как пандемия влияет на искусство и «ГЭС-2» Леонида Михельсона
«Сегодня рушится много моделей. Это касается не только нефти, не только дипломатии, не только вируса и Европы. Пандемия показывает, насколько мир хрупок, как по-разному устроен, вплоть до радикальных различий в системе здравоохранения. И оказалось, что единая Европа — это миф, — начинает нашу беседу Тереза Иароччи Мавика. — В настоящий момент идея европейского единства рискует полностью провалиться. Пока люди в панике думают, как спастись от вируса, вокруг происходит много поистине ужасных событий, на которые закрывают глаза. Достаточно примера с тысячами беженцев на границе Греции и Турции. Во всех ситуациях работает один и тот же защитный механизм: меня это не касается. Когда появился COVID-19, многие наивно полагали: где я, а где Китай. И это совершенно архаическое представление о мире у разных государств, правительств и народов не позволяет найти адекватного решения нынешнего кризиса. Я уверена, что именно культура способна сдвинуть ситуацию с мертвой точки, инициировать прогресс. В Италии во всех СМИ встревоженно обсуждают, что делать людям, оказавшимся взаперти, чем им себя занять. Не выходить из дома — повод для стресса! Но ведь можно читать, думать, углубиться в анализ, мечтать».
Возможно, пандемия и есть то событие, которое проводит водораздел между XX и XXI веком? Событие, которое положит начало новому мышлению нового века.
Я убеждена в том, что революции не делаются на площадях. Это внутренний, мыслительный процесс. Они происходят, когда меняется представление о месте человека в мире. И это всецело совпадает с задачами культуры. Пандемия однозначно не оставит мир прежним. Надо надеяться и работать для того, чтобы он стал лучше. Чтобы люди стали иначе себя вести, чтобы воспитали чувство общности. Научились воспринимать себя заодно с другими, а не в конкуренции. Пандемия как раз доказывает, что мы — волны одного моря.
Не так давно, еще до начала распространения вируса, в социальных сетях не без удовольствия и удовлетворения писали о том, что ГЭС-2 не откроется в обещанные сроки. Мол, не успеют доделать, не смогут вовремя закончить. Очевидно, я плохой коммуникатор, если до сих пор не смогла донести, что мы ни с кем не соревнуемся и никуда не спешим. Пафос нам безразличен. Нам все равно, когда запускать в воздух фейерверки.
Но люди ходят подготовится, получить приглашение, купить платье, сделать укладку.
Так и есть. Меня все время спрашивают о дате открытия. Когда save the date? Здесь, в фонде, я часто повторяю своим ребятам о важности различать эмоции и чувства. Когда я принимаю на работу новых сотрудников, во время собеседований, нередко говорю, что ищу того, за кого «выйду замуж». Имея в виду, что нуждаюсь в участниках команды, с которыми можно выстроить долгие отношения, вместе развиваться, сообща создавать серьезные проекты. Мне важно видеть перспективу, смотреть в будущее. Эмоции — это как раз о том, как сделать укладку, купить платье, прийти на открытие. Мне это малоинтересно. И у фонда, и непосредственно у Леонида Викторовича совсем другие задачи. Нас занимает гораздо большее, чем официальное пышное открытие. «ГЭС-2», фонд V–A–C не влияют на статус бизнесмена Леонида Михельсона . Это проект для души , проект, в котором нет коммерческих целей. Когда это наконец поймут, тогда поймут суть замысла. У нас нет календаря, которому мы обязаны беспрекословно следовать: успеем — не успеем. Фонд живет и работает по-прежнему, как это было до появления «ГЭС-2». «ГЭС-2» — наш дополнительный инструмент. Масштабная площадка, на которой может быть реализовано множество идей. Чтобы освоить ее, необходимо широкое видение и понимание. Поэтому я стараюсь инфицировать окружающих не вирусом, а осмысленным контентом, не эмоциями, а чувствами.
Можно сказать, что на новые вирусы «ГЭС-2» ответит новыми идеями?
Абсолютно так. Как бы плохо не выглядел мир, он все равно лучше, чем кажется. Я в этом глубоко убеждена. Несмотря на поверхностность, незрелость и откровенную глупость некоторых людей, на несостоятельность государственных систем, так или иначе оказывается, что внутри него скрыта машина, которая движется вперед. Пока существует идея будущего, будет существовать идея лучшего мира. И культура подпитывает ее.
Когда десять лет назад мы создавали фонд V–A–C, нас было трое. Сегодня в фонде уже больше ста человек. В восьмидесяти из них я уверена. С двадцатью надо еще поработать, чтобы они полностью поняли и приняли нашу систему ценностей. Ничего сложного — это вопрос того, как мы смотрим на мир, как ориентируемся в нем, чего ожидаем от мира и хотим от жизни. Поэтому так по-разному можно реагировать на обвал биржи, на распространение вируса. Теперь уж точно злорадно напишут, что мы не успеем с «ГЭС-2». Очень многое из того, что должно монтироваться, например, лифты, занавески, двери и другое, делается в Италии. Конечно, нынче мы не можем их получить. Ну и что? От этого суть нашей работы нисколько не меняется.
Что происходит с пространством фонда в Венеции на Дзатерре?
Дзатерре закрыто, разумеется, по первому же приказу. Но как говорил Эдуардо де Филиппо: «Ночь должна пройти!». Если не прилетит астероид, никакая ночь не вечна. Астероид как символ, как отсутствие будущего. Думаю, сейчас самое правильное время, чтобы переосмыслить эсхатологию. Задуматься, к чему мы пришли и что будет дальше.
Мое поколение выросло на мифе о будущем. Вокруг него мы сплотились. Но, оказалось, «солнце будущего» (как поется в итальянской версии «Калинки») так и не взошло. В качестве социального клея оно больше не работает. Работает только страх.
Говоря о ситуации в сегодняшней Италии, я понимаю, что по окончании эпидемии начнется истинная катастрофа. К тому времени страна и ее экономика могут превратиться в руины. И не только из-за вируса! Италия потеряла себя. Выросло поколение людей с совершенно искаженным пониманием демократии, людей, которые считают, что у них нет обязанностей, а есть только права. Потеряно чувство общности. Когда появилась новость, что Ломбардию закрывают на карантин, люди в панике пустились в бегство. Я читала, что какая-то девушка села в такси из Милана в Рим, потратив €1200. Но она не подумала о том, какую опасность она представляет собой в Риме. Не подумала о других людях.
Но вместе с тем в Италии происходят события, которые меня радуют. В Риме в музее Scuderie del Quirinale на два дня открыли выставку Рафаэля. И в эти два дня люди шли туда, придерживаясь дистанции, как оказалось, недостаточной для их безопасности. В репортаже журналист спросил у пожилого человека: «А вы откуда? Как вам в голову пришло выйти из дома сегодня?». На что тот ответил: «Как зачем? Я пришел искать ответы». Представляете, он пришел искать ответы на выставку Рафаэля! Я бы его назначила президентом республики! Он понял, на каком уровне может быть осмыслено происходящее. Что политика бессильна. Что пора обратиться к культуре. Только у настоящих художников есть способность считывать настоящее и предчувствовать будущее. Это убеждает меня в том, что все десять лет мы с фондом V–A–C находимся на правильном пути.
С другой стороны, наш проект кажется таким крошечным делом на фоне мирового кризиса. Возможно, как раз потому, что так мало внимания во всем мире уделяется культуре. Есть африканская мудрость о человеке, который бежит так быстро, что душа не успевает за ним, она отстает и теряется. Именно тогда наступает момент, когда нужно остановиться и подождать свою душу.
Замедлиться и задуматься о том, кто мы такие. Имеем ли право совершать то, что мы совершаем? Какое наше место во вселенной? О чем мы расскажем этому миру? По сей день мы как заведенные задаем одни и те же вопросы на своем архаичном языке. А ответы не приходят, или приходят в таком виде, что нам не дано их понять. И вот для нас, работников культуры, я как раз вижу роль переводчиков с одного языка на другой.
Размышляю о проекте для павильона в Венеции, об открытии «ГЭС-2» и внутренний голос спрашивает меня о праве заниматься этим в такой бедственной ситуации. И я думаю, что сейчас именно та ситуация, когда obtorto collo, хочешь — не хочешь, а нужно это делать.
И история с российским павильоном на биеннале в Венеции очень символическая. Я никогда в жизни по своей воле не взялась бы за него, особенно в период биеннале архитектуры. Но я понимаю, что тема биеннале «Как мы будем жить вместе?» не про архитектуру, это самый насущный и самый актуальный вопрос для всех. Ведь у нас нет другой планеты, нет другого мира. Только этот и в нем мы неизбежно должны научиться жить вместе.
А как так получилось? Как вас втянули в историю с биеннале?
Хороший глагол «втянули». Так вышло, что Леонид Викторович решил помочь новым операторам павильона, компании Smart Art , взяв на себя финансирование павильона. Финансирование не только проектов, но и, что особенно важно, его реконструкции. Когда Леонид Викторович подтвердил свое финансовое участие, то автоматически появилась и я. Опираясь на наш продолжительный опыт совместной работы, он доверяет мне не только культурные проекты. Тем более, когда дело касается Италии.
Значит ли это, что все три проекта — павильон России на биеннале в Венеции, пространство V–A–C на Дзаттере и «ГЭС-2», — будут синхронизированы?
«Синхронизированы» не совсем верное слово. Но все эти проекты подчинены одной мысли, одной философии. Чем бы я ни занималась, я в любом случае остаюсь самой собой. Когда Леонид Михельсон принял решение приобрести ГЭС-2, я неделю была озадачена тем, как использовать это пространство с максимальной пользой. Так же произошло и с павильоном Российской Федерации, символом государства, искусства, культуры страны. Я размышляла о том, как сделать павильон интересным. Какими функциональными возможностями он должен обладать. Как встроить его в общую концепцию нашей работы, чтобы он служил на благо искусству и культуре. Так появился проект Open!
Мне показалось важным, чтобы национальный павильон стал средством примирения, соединения разных миров. До сих пор, всегда по-разному, он играл роль места боя, в нем как в линзе увеличено отражались конфликты личных интересов, художников, позиций. И я подумала: «Почему бы нам не сменить оптику? Не сделать так, чтобы он стал точкой примирения?» Как? Надо пробовать. Говорить то с одним, то с другим. С одной стороны — министерства, институции, то, что называется властью, мир, далекий от той культуры, что создается в поле. А с другой — та самая культура, которая и должна быть представлена в павильоне, репрезентировать страну. Все знают, как происходило до сих пор. Назначался ответственный человек-комиссар и правил по-своему. Отныне все будет иначе: есть новый оператор, молодая компания Smart Art, честно заинтересованная в развитии контекста, с которой, считаю, важно вести диалог. Я вообще очень верю в диалог, вследствие чего возник вопрос о том, как сделать так, чтобы не один человек, а мы все принимали решения. Вот это я называю «декомиссаризацией». Мы предложили Министерству культуры заручиться поддержкой авторитетных международных специалистов, у которых уже был опыт работы с российскими художниками в России и в Венеции, кто понимает национальную специфику. Так был создан художественный совет, в который вошли директор Пушкинского музея Марина Лошак, директор школы Родченко Елена Лунгина, главный архитектор Москвы Сергей Кузнецов, художники Эмилия Кабакова и Вадим Захаров, куратор Франческо Бонами, директор музея M KHA в Антверпене Барт де Баре, председатель комитета по туризму Москвы Екатерина Проничева, Каролин Буржуа из фонда Франсуа Пино. Для них мы провели презентацию готовящегося проекта.
Кроме того, я сразу объявила, что не хочу и не считаю правильным принимать решения по подготовке проекта единолично. Поэтому мы пригласили разделить ответственность за него тех людей, которые формируют культурную повестку страны и создали рабочую группу, команду действующих экспертов. Обычно между теми, кто создает проекты, и теми, кто их принимает в Минкульте, существует непреодолимое расстояние, «историческая дистанция». Возникает непонимание, поскольку художники и чиновники зачастую говорят на разных языках. Вот поэтому для полноценного диалога важно расширять ряды с обеих сторон. Так комиссар павильона Российской Федерации — это не я одна, а коллектив, состоящий из представителей самых разных дисциплин. Он должен быть сформирован из художников, критиков, кураторов. Им нужно успеть узнать друг друга, сработаться, понять, кто за что отвечает. И только тогда появится уверенность, что проект в павильоне — не самоличное решение, а полное отражение явления, ситуации, позиции. Художественный процесс, представленный всесторонне. Это и есть практика коллективного кураторства, посредством которой мы создаем все проекты фонда V–A–C.
Конечно, это будет наш первый проект в павильоне, механизм пока несовершенный. Трудно описать, в каком темпе мы со Smart Art двигаемся с прошлого ноября по нынешний март.
Минкульт, назначая вас комиссаром павильона поставил перед вами задачу предельно четко: получить высшую награду биеннале, Золотого льва за лучший национальный павильон. Сразу вспоминается Олимпиада в Сочи. У вас есть план, как получить Золотого льва в Венеции?
Признание России в области современного искусства — это не получение «Золотого льва» за национальный павильон. Не с этого следует начинать. Начинать следует с коллегиальности, с объединения разных точек зрения, чтобы павильон не выглядел чьим-то капризом, выражением чей-то воли, вкусов и интересов. Нужно, чтобы было учтено мнение людей, напрямую участвующих в создании современной российской культуры. Известных и менее известных, молодых и... более молодых. Марина Давыдова, Дмитрий Ренанский, Владимир Надеин и многие другие. Максимально широкий состав действующих экспертов. Максимально полное представление нового видения, смыслов и тем. Признание возможно только тогда, когда о тебе знают. Пока же мир очень мало осведомлен о современном российском искусстве и архитектуре. И сообщение, транслируемое Россией посредством своего павильона, звучит, как правило, непонятно для большинства. Поэтому, считаю, мы должны, во-первых, бороться за то, чтобы о нас узнали, узнали о тех процессах, которые происходят в стране. Стремиться привлечь публику и заинтересовать ее. И вот когда современная российская культура обретет голос, когда его услышат и воспримут, когда курировать основной проект Венецианской биеннале пригласят куратора из России, вот тогда Россия получит свою главную награду.
К ем вы себя чувствуете в этой ситуации в России? Вы агент какой стороны?
Где бы я ни оказалась, я прежде всего любопытный человек. Тот человек, который каждое утро, несмотря на настроение, погоду, самочувствие, приходит на работу с желанием научиться чему-то новому. Любопытный человек тот, кто хочет расти, кто задает себе все больше и больше вопросов. Это свободный человек. Мне кажется, это особая национальность, к которой принадлежит очень много людей. Благодаря своему неуемному любопытству эти люди двигают мир вперед.
Говорят, в начале работы над реконструкцией ГЭС-2 Леонид Михельсон спросил архитектора Ренцо Пьяно: возьмется ли он за такой проект, который простоит лет сто. А Пьяно ответил, что строит как минимум на 500 лет и дальше.
Это было смешно. Мы приехали в Париж, в бюро Ренцо Пьяно. В отдельном зале на стенах висели чертежи и эскизы ГЭС-2. Все выглядело очень солидно, даже Леонид был под впечатлением. Затем пришел молодой человек восьмидесяти с чем-то лет с горящими глазами. Леонид решил показать ему масштаб проекта, дать понять, что это не его сиюминутный каприз. Он сказал: «Хочу построить то, что прослужит сто лет». Услышав это, Ренцо грустно заметил: «Тогда я не ваш человек». Повисла пауза. Я растерянно посмотрела на Леонида, который тоже не понимал, в чем дело. К счастью, Ренцо продолжил: «Я берусь только за то, что создается не меньше, чем на пятьсот». Это вызвало всеобщее облегчение, как пробка из бутылки с шампанским вылетела. Оказалось, что оба они, и Михельсон, и Пьяно, находятся на одной волне.
Тереза, на сколько лет у вас составлены стратегические планы развития «ГЭС-2»?
Проект открытия «Святые варвары» рассчитан на пять сезонов. Он — наша большая гордость. Совместная работа кураторов фонда, которые создали такой сверхинтересный нарратив о новой России, об ее истории, об ее противоречии, о мифах и клише, об ее судьбе и ее душе.
А какая у вас материальная база заложена на 500 лет? Есть ли фонд поддержки проекта? Эндаумент?
Да, финансовую устойчивость ГЭС-2 призван обеспечить эндаумент. В 2014 год Леонид Викторович приобрел ГЭС-2, в 2015 году представил концепцию проекта мэру Москвы Сергею Собянину. И сразу после этого был учрежден эндаумент-фонд.
Какой сейчас капитал в фонде?
Боюсь, что не имею полномочий говорить об этом, но могу процитировать Леонида Викторовича. Когда на пресс-конференции, посвященной проекту ГЭС-2, журналист спросил, во сколько обошлась ГЭС-2 ( Financial Times оценивает стоимость проекта в $300 млн, — прим. Forbes Life), он ответил, в два раза больше задуманного.
И я отвечу также: «В два раза меньше задуманного». Пока средств эндаумент-фонда ГЭС-2 явно недостаточно, чтобы обеспечить проекту независимость. Но мы давно работаем над этим. Тихо и спокойно. Не привлекая к себе лишнего внимания. Как мы привыкли и как мы любим.
