Вагит Алекперов — РБК: «Нам не нужна нефть по $100»

О ценах и ограничениях добычи

— Мы уже несколько лет живем в новой ценовой реальности в том, что касается цен на нефть. Как модель управления компанией изменилась за последние несколько лет, если сравнивать с уровнем в $100 за баррель?

— Разумеется происходят организационные изменения в компании. Всё-таки мы по-другому посмотрели на свои активы, часть активов, которые были низкорентабельные, продали. Мы ведем сегодня целенаправленную работу по повышению производительности труда. То есть компания постоянно преображается, и кадрово, и организационно. Но мы уже адаптировались к цене $50. В бюджете у нас $40 заложено на 2017 год, мы не меняли бюджет с $40, мы в него вписываемся. И компания поэтому демонстрирует хорошие показатели — у нас свободный поток наличности, и прочие показатели.

— Исходя из ценовых уровней, еще какие-то планы по продаже активов существуют на ближайший год?

— Мы постоянно анализируем свой портфель активов. Мы, конечно, не Shell, который в прошлом году продал активов на $22 млрд. Но мы постоянно ведем работу со своим портфелем, и поэтому продали активы, которые не интегрируются в нашей коммуникации — это Прибалтика, Польша, Украина, Центральная Европа (в основном Венгрия, Чехия, Словакия). Активы в Турции, Болгарии, Голландии и Бельгии мы оставили, потому что это интегрируется в то производство, которое у нас есть в России, или за ее пределами, то есть, поток нефтепродуктов обеспечивает рентабельную работу наших сетей.

— Если взять один из ваших активов — Ухтинский НПЗ — который вы считаете нерентабельным, думаете его продавать, есть ли на него претенденты?

— По рынку пошел уже такой слух, что компания ЛУКОЙЛ продает свои розничные активы, Ухтинский завод. Это предложение наших стратегов. Мы сейчас готовим стратегическую программу на 10 лет, которая будет утверждена в ноябре. После так называемого «большого налогового маневра» наши активы в рознице и перерабатывающие заводы стали крайне низкоэффективны. Поэтому и было предложение о продаже. Компания пока не рассматривает его, правление пока отклонило это предложение в стратегии.

В планах на 2017 год и на ближайшее пятилетие нет продажи Ухтинского завода, нет продажи нашей розничной сети. Но и нет развития. Инвестиции в downstream сокращены до минимума, [остались] чисто поддерживающие инвестиции Мы считаем, что мы прошли цикл модернизации нефтеперерабатывающих заводов, розничная сеть развиваться не будет, она будет модернизироваться. Потому что у нас есть сегодня более эффективное направление инвестиций, чем проекты, связанные с переработкой и продажей нефтепродуктов.​ Я имею в виду геологоразведку и разработку месторождений.

— Как вы оцениваете маржу от переработки нефтепродуктов? Почему такая разница с Европой?

— ​ Сегодня доходность российских заводов ниже, чем европейских. У нас в два раза прибыль от нефтепереработки упала, это произошло после внедрения так называемого «налогового маневра». То есть, изъяты в бюджет средства, которые шли как доход от переработки. Это существенные потери.

— Как вы в целом оцениваете шаги правительства по изменению налогообложения в отрасли?

— Сегодня самое главное, чтобы мы прекратили экспериментировать с нефтяной промышленностью. Потому что частые изменения налогообложения в нефтяной отрасли не дают вырабатывать стратегическое направление. Мы сегодня ведем переговоры по налогу на добавленный доход. Но это не изменение налоговой системы, это эксперимент на 5 лет, и в него входит всего 15 млн т нефтедобычи от более 500 млн т, которые производит страна. ​Эксперимент — это отдельно, пожалуйста, да. Но нельзя вводит глобальные изменения, как было при введении налогового маневра, когда объекты нефтепереработки, продуктообеспечения стали достаточно низкомаржинальными и туда практически не идут инвестиции.

— Сейчас у нас действует, как известно, условие ограничения добычи, вы продлили соглашение с ОПЕК. А если бы этого не случилось, то компания заработала бы больше? Вы теряете от этого соглашения?

— Мы поддержали, компания ЛУКОЙЛ поддержала данные ограничения. Но сегодня сложно говорить, какая бы цена сложилась [без соглашения]. Потому что мы видим, как динамика рынка меняется от $57 до сегодняшних $49. Может, цена бы ушла и за $40. Мы потеряем в этом году более 2 млн тонн добычи нефти, за счет того, что остановлена добыча. Я впервые за 50 лет своей работы в отрасли дал команду на остановку скважины. Я всегда стимулировал только рост добычи нефти. А сегодня, да, это вынужденная мера. Но мы не сократили инвестиции. То есть, конечно, сегодня и производительность труда будет резко падать, потому что объем добычи сокращается, а инвестиций нет. Но мы понимаем, что чрез 9 месяцев мы должны принять решение — или наращивать добычу нефти или стабилизировать ее. Поэтому мы инвестиции мы не сокращаем.​

— Вы продолжаете активно скупать акции своей компании со своими партнерами. До какого объема вы хотите довести свою долю? Почему вы это продолжаете делать? Некоторые эксперты утверждают , что ваше состояние сократилось чуть ли не на миллиард из-за волатильности цен на нефть на фоне некоторого падения капитализации компании?

— Я считаю, что вложения в акции компании ЛУКОЙЛ очень перспективны. Причем не только по будущему потенциалу роста этих акций, но и по их текущей доходности. Доходность на вложенный капитал сегодня составляет более 5%, это я говорю о валюте. Это действительно хорошая доходность. И самое главное, куда еще надежнее, когда ты вкладываешь в компанию, которая обладает колоссальными ресурсами нефти, нефтепереработки. Ты можешь увидеть каждый день на улице то, что делает компания. А более надежного инструмента я сегодня для себя не вижу. Но у нас есть ограничения. По Лондонской бирже ограничение — это 29% и не более, по российскому законодательству — 25%. У меня как раз-таки в районе 25% акций есть — 24,8%. То, что я беднею или богатею, зависит только от курса акций. Поэтому я достаточно спокойно на это реагирую.​

О сотрудничестве с государством

— Вопрос о шельфе — вам либерализация процедур на нем сейчас интересна? Или при нынешних ценах это уже достаточно мертвая тема?

— Шельф сегодня не ограничен. Ограничена Арктика. Я считаю, что вообще ограничений не должно быть в стране для национальных компаний. То есть мы можем ограничивать конкуренцию извне. Но ограничивать конкуренцию внутри — это нонсенс. Я всегда об этом говорю. Потому что мы национальная компания, которая зарегистрирована в России, центр управления имеет в России, налогоплательщиком крупнейшим является в России, [а нам] ставят ограничения: «Здесь можешь работать, там не можешь работать». Эффективно на сегодня с экономической точки зрения работать в Арктике? Я считаю, что нет. При цене [нефти] в $50 — проекты отложатся на достаточно большой период из-за сложной географии. Но ограничения надо снимать. Будет ли компания сейчас работать в Арктике? Нет, конечно. При такой цене на нефть не будет.

— Наши ведомства не разделяют вашу точку зрения? Или начали прислушиваться?

— Дискуссия идет. И мы в последнее время не очень обостряем этот вопрос, не как раньше, когда цена была $100. Актуальность этой темы чуть-чуть себя исчерпала. Но я буду в любом случае ставить вопрос и в правительстве, и на законодательном уровне, и перед президентом.

— Когда мы спрашивали министров про шельф, как работать компаниям типа ЛУКОЙЛа, они говорили, что можно кооперироваться с госкомпаниями — «Роснефтью», «Газпромом». А возможно ли это?

— У нас нет проблем по работе с «Роснефтью», у нас нас три совместных предприятия, мы и на Каспии работаем вместе, и на Азове. У нас с «Газпромом» прекрасные совместные предприятия на Каспии работают. Но компания ЛУКОЙЛ сегодня — наверное, единственная компания, которая обладает компетенциями работать на шельфе. Мы в Западной Африке являемся оператором на проектах с глубиной воды 2800 м. Представляете? Это самые сложные технологические проекты. И мы эти скважины бурим, разведываем эти месторождения и в Нигерии, и в Камеруне, и в Гане. Поэтому сегодня мы, конечно, можем кооперироваться, но на каких условиях?

— Новые проекты с госкомпаниями рассматриваете? Если да, то какие?

— Да, мы с «Газпромом» обсуждаем новые проекты по совместным предприятиям на территории республики Коми, это газоконденсатные месторождения.

— В первый день на Петербургском экономическом форуме вице-премьер Аркадий Дворкович сказал, что по импортозамещению дела в нефтесервисных технологиях идут просто потрясающе, до 98% импорта у нас замещено... Действительно ли за последние два года произошли такие колоссальные успехи?

— Сегодня на территории страны производится практически все [необходимое] оборудование, даже для работы на шельфе. Крупнейшие нефтесервисные компании, которые работают на глобальном рынке, наладили производство на территории России, и продолжают налаживать. Эта работа постоянно идет. Наши производители делают прекрасное оборудование. Я бы не сказал, что идет импортозамещение — идет просто налаживание производства и приближение производства к потребителю. Мы это стимулируем, потому что и курс рубля стимулирует их размещать здесь, и та заработная плата, которая сложилась на российском рынке стимулируют не везти с территории США оборудование, а производить здесь. Металл, люди — все есть.

— В этом году вы встречались дважды с президентом Путиным. О чем беседовали? Может быть, были какие-то предложения с его стороны к компании, или с вашей?

— Я благодарен президенту, что он дает [возможность] не только мне, но и остальным представителям бизнеса регулярно докладывать ему о ходе работы. Я проинформировал президента о работе на Каспии, тем более он принял участие во вводе крупнейшего месторождения, открытого в постсоветский период на территории России КАКОГО. Я проинформировал его о ходе наших работ на территории Ирака, о перспективных проектах на территории Ирана. Это было интересно президенту, и мы получили достаточно высокую оценку своей деятельности по итогам 2016 года.

Повторю слова благодарности за то, что я такую возможность имею — и президенту, и премьер-министру докладывать о нашей текущей деятельности.​ <...> Мы обсудили вопросы в преддверии ограничений добычи, о поддержке ОПЕК, где я высказал свое мнение, что компания ЛУКОЙЛ, и я как один из достаточно опытных руководителей отрасли, поддерживаем решение на [следующие] 9 месяцев ограничить (добычу — РБК), потому что на 3 месяца нецелесообразно, потому что период зимний, у нас достаточно сложные географические условия добычи нефти, а 9 месяцев — это как раз тот срок, который устраивал бы российские компании. <...> Я не хочу сегодня повторять ошибки, которые мы допустили в 2000 годах. Если сегодня цена упадет ниже $40, значит, мы через 5 лет снова получим $120, $140, опять будет стресс для наших потребителей и социальное напряжение во многих странах, которые будут покупать. Поэтому мы должны быть достаточно взвешенными.

Сегодняшний баланс цены — забота о наших потребителях. Мы хотим стабильную цену на нефть, комфортную для нашего потребления. Смотрите, как растет потребление и в Соединенных Штатах, и в Европе. В России мы выросли на 6% по продажам по отношению к прошлом угоду. Это о чем говорит? Потребителю комфортна цена, которая сформировалась сегодня на рынке. Давайте ее сохраним. Нам не надо $30, но не надо и $100.

— А сохранится рост потребления? ​Думаете, 6% мы еще покажем?

— Думаю, в этом году рост потребления будет более 6%. Российское население почувствовало стабильность: стабильность курса, стабильность работы промышленности. Я не хочу говорить, что завершился кризис, но стабильность население почувствовала, это чувствуется по потреблению. Потребление нефтепродуктов, приобретение автомобилей — эти показатели растут. Значит, люди уверены в своем будущем.